Previously on Storm of the Century

Молодая девушка быстрым шагом идет по улице, отбивая ритм высокими каблуками дорогих туфель. Кукольной внешности, хрупкая, изящная, как росчерк пера. Никто не даст ей больше двадцати лет. Молоденькая стервочка, старлетка с характером. И еще десятки подобных эпитетов, которые рождаются в голове любого, кто положит на нее взгляд.

Пару дней назад она с удовольствием ловила подобные взгляды, разбивала сердца и похищала души окружавших ее людей, но сейчас девушка испытывает только отвращение к этому городу. Она думает только об одном – как бы поскорее убраться из города, залечь на дно и переждать надвигающуюся бурю. Возможно, где-то на земле есть безопасный уголок. Вот только где?

Она трясет головой, отбрасывая мрачные мысли. Не сейчас. Всему свое время. Прежде, чем навсегда покинуть Нью-Йорк, вывернуться из сжимающейся на шее петли этого смрадного города, ей нужно завершить одно дело.

Девушка останавливается на повороте, замечая залитое светом фойе гостиницы. Секунду спустя она входит внутрь с такой уверенностью, будто не просто живет в номере отеля, а владеет этим местом. Заняв один из высоких табуретов у барной стойки, она заказывает джин и смотрит на собственное отражение в зеркальной стене.

Все безупречно. Ни лишней складки, ни капли крови. Все прошло лучше даже самых смелых предположений. Девушка улыбается, вспоминая события, развернувшиеся на другом конце города всего пару часов назад, и чувствует согревающее тепло в груди. За последнюю неделю она вспомнила, что значит любить, но этой ночью она вспомнила что ненависть может доставлять не меньшее удовольствие, чем любовь. Это столь же чистое и искреннее чувство, которое в полной мере доступно только единицам. Даже смертные смогли понять это, говоря, что от любви до ненависти шаг или что любовь и ненависть – стороны одной монеты. Но они не могут и вообразить себе, насколько эти чувства тесно сплетены на самом деле.

Девушка зажмуривается от удовольствия, на секунду теряя себя в потоке эмоций, а вынырнув, наконец, наружу, манит жестом портье, работающего одновременно и барменом. Он услужливо предлагает обновить напиток или помочь чем-либо еще, и девушка соглашается, прося позвонить. Портье уходит окрыленный, будто бы Леди Озера отправила его в поход за Граалем, а не ночная незнакомка попросила принести телефонный аппарат.

Получив заветную трубку, девушка быстро набирает номер и некоторое время вслушивается в гудки. Когда на другом конце линии, наконец, снимают трубку, она начинает говорить с нарочито подчеркнутым американским акцентом:

- Добрый день. У меня есть сообщение для мистера Хилла. Да, все верно. Это касается местоположения его дочери.

На другом конце трубки повисает молчание, и девушка плотоядно улыбается. Все складывается как нельзя лучше. Впервые за годы. Она не секунду начинает верить в то, что и правда сможет сбежать из Нью-Йорка…. Но прежде – одна последняя охота перед отъездом.


По парковой дорожке прогуливается франтоватый мужчина в изысканном костюме. Несколько последних минут он размышляет, куда бы ему деть руки, и оценивает как он будет смотреться с тростью в руках – не слишком ли нелепо? Нынешние хозяева септа вряд ли поймут и оценят, но они и так считают его павлином за то, что одевается в костюмы, которые до него никто не носил.

Мысленные рассуждения франта прерывает смазанная тень огромного волка, выскакивающая на дорожку рядом с человеком. Парк безлюден, и потому никто не может стать свидетелем того, как человек и зверь идут рука в холку.

- У фонтана получилось целое представление, вардер, – небрежно говорит франт, нисколько не смущаясь вида своего компаньона.

- Это серьезно, Тень, – тихо рычит в ответ волк, не поднимая морды на человека.

- Серьезнее некуда. Столько свидетелей, столько чужаков в септе. И такой удар. На Лариссу было жалко смотреть, – он молчит некоторое время, – Но жалость к одному члену нации не должна перевешивать нашу заботу о септе в целом. Слухи поползут скоро, если еще не поползли. “Гнаверы больше не могут контролировать септ” Так будет говорить каждый. Как думаешь, сколько времени потребуется Арнгуту на то, чтобы собрать достаточно большую банду? Я слышал, он навещал септ Каменного Сердца недавно.

Волк молчит, израсходовав весь небогатый словарный запас этой формы, а его собеседник продолжает говорить.

- Все эти годы септ держался только на том, что Ларисса, а до нее Преподобный, сохраняли септ в лоне Гайи, не давали ему погибнуть или быть захваченным. Теперь эта вера поколеблена. Мы в большой опасности, вардер.

Волк тихо рычит, будто катая в пасти огромные камни.

- Верно, мы не сдадимся без боя. Но к этому бою нужно быть готовыми. Нам потребуются все связи, все силы, все контакты, которые у нас есть. А еще кто-то должен научить Гнаверов сражаться, а не бежать. С их численностью они могут отстоять любой септ, не только этот. Но, я боюсь, когда придет время, они предпочтут уйти, но не драться.

Оба замолкают, обдумывая сказанное и несказанное. Франт больше не думает о трости, он спокойно положил руки в карманы и даже немного ссутулился. Волк опустил морду к самой земле, будто вынюхивая что-то. Ни один из них не хотел произносить вслух мысль, к которой оба раздельно пришли: время старых порядков уходило. Новый день разметает все, к чему они привыкли и сложит карты по-новому. Через несколько недель у септа Центрального парка может быть другой лидер, им может править другое племя, его может просто больше не быть.


В закрытом кабинете частного клуба сидит совсем другая пара. Статная блондинка с абсолютно прямой спиной, безупречным костюмом и манерами леди, а также молодой парень в практичной и потрепанной путешествиями одежде. Единственная новая деталь его туалета – висящая на стене шляпа, которую юноша носит с собой, но никогда не надевает.

- За те неполные сутки, что я в городе, – говорил юноша, закуривая очередную сигарету, – Я только и делаю, что перемещаюсь от одного кафе к другому ресторану. Теперь это место. Скажите, Александра, в Нью-Йорке все только и делают, что ходят по забегаловкам, называя это “деловыми встречами”?

- Как долго вы планируете пробыть в городе, Марк? – холодно спрашивает блондинка, игнорируя вопрос собеседника.

- Вот так сразу? – Удивляется Марк, – Где же хваленое гостеприимство и чтение этикета племенем королей? Разве мы не должны сначала выпить чаю с круассанами?

- Церемонии предназначены для формальных случаев или дорогих гостей, – в голосе Александры по-прежнему лед, – вы не относитесь ни к тем, ни к другим.

- Тогда откуда такой интерес ко мне? – Марк пропускает мимо ушей нацеленную в его адрес шпильку, – Почему я здесь, если вы не хотите меня видеть?

- Потому что я вижу то, на что не удосужились обратить внимания другие, – в голосе Александры впервые появляются эмоции, – Потому что септ подвергся атаке со стороны слуг вирма, и вы, Марк, первый подозреваемый. Вы прибыли в город сегодня, и этим же вечером в септе случилась беда. Вас вообще не должно было быть на ритуале, но вы проскользнули на него под видом члена стаи. Вы отлично выбрали прикрытие – еще достаточно чужие, чтобы новое лицо не привлекло подозрения, но уже достаточно свои, чтобы никто не удивлялся их присутствию в сердце каэрна. Скажите, они знают, кто вы на самом деле или вы предпочитаете использовать пешки вслепую?

- Я не понимаю, о чем вы говорите, Александра, – Марк облокачивается локтем о спинку кресла и подпирает рукой голову, – Я не собирался участвовать в этом ритуале и оказался там случайно. Мое дело здесь – решить вашу проблему, за которую, почему-то, никто не берется. Вы должны быть благодарны мне, а не обвинять меня в атаке на септ.

- Я думаю, вы прекрасно понимаете, о чем я говорю, – Александра практически чеканит каждое слово. При этом она умудряется ни на секунду не потерять собственного достоинства, – Единственное, что вас спасает, это отсутствие внимания к вашей персоне. Иначе бы сейчас вы вели разговор с иными членами септа. Скорее всего, с Прожектором и Лариссой при далеко не самых приятных обстоятельствах.

- Послушайте, – Марк подается вперед, туша сигарету в пепельнице, – Меня начинает утомлять этот разговор. Я гораздо спокойнее своих родичей, но даже я не собираюсь безропотно слушать обвинения в свой адрес. Сейчас с вами говорит милый парень Марк, но в любой момент слово может взять Взгляд-из-Тумана. Вы уверены, что находитесь с ним в одних весовых категориях?

Марк отстраняется, закуривая следующую сигарету. Его глаза блестят в клубах табачного дыма, будто два драгоценных камня, юноша улыбается, наблюдая за тем, как Александра примет его невысказанный вызов. Та молчит несколько секунд, после чего возвращает Марку улыбку.

- Ваша известность и влияние заканчиваются на Нефтиде. Вы можете быть героем Страйдеров, но Америка не Египет, а Нью-Йорк не Каир. Вся ваша армия – пять оборотней, никогда не собиравшихся вместе. Нефтида почетный, но всего лишь гость. Она может переступать границу септа лишь до тех пор, пока Ларисса считает, что давний уговор между двумя племенами в силе. Как только она начнет считать иначе, врата парка будут закрыты для Нефтиды и ее маленького ковена. У вас же нет и такой привилегии. Так что прежде чем угрожать мне, Взгляд-из-Тумана-рья, подумайте каковы ваши шансы против целого септа.

На этот раз молчит Марк, обдумывая сказанное. С самого первого дня это дело идет не так, как задумано. Будто сама судьба противится ему… Или не судьба? Внезапная догадка озаряет лицо Марка, он уже собирается досать из кармана блокнот, но вспоминает о повисшем на полуслове разговоре.

- Хорошо. Но зачем я здесь? Вы доходчиво указали мне на мое место и выразили свое отношение ко мне. Для чего я здесь сейчас?

- Вы здесь потому, что честь не делает различия между друзьями и врагами, – отвечает Александра, – Я считаю своим долгом предупредить вас, что я предприму против вас меры. Наша встреча – ваш первый и единственный шанс сознаться, прежде чем…

- Мне в чем сознаваться, – быстро парирует Марк, обрывая Александру на полуслове и не давая ей закончить очередную речь.

- В таком случае, нам больше не о чем говорить, – Александра встает из-за стола, демонстрируя, что разговор окончен, – Наслаждайтесь этой ночью. Она вполне может стать последней для вас.

С этими словами Александра уходит, впервые позволив себе нарушить этикет и нормы приличия, но Марк не обращает на это никакого внимания. Едва дверь кабинета закрывается, он достает из кармана блокнот с растрепанными краями. Маленький прямоугольник бумаги, исписанный вдоль и поперек. Верный спутник рагабаша на протяжении шести лет. Он уже сотни раз должен был кончиться, но несмотря на это, переворачивая страницу, Марк каждый раз находит чистый листок.

Открыв блокнот на последней заполненной странице, юноша спешно делает новые пометки рядом со списком событий последних дней и встреченных им оборотней. Каждая пометка – не более чем закорючка шифра, который знают только члены стаи Марка. Даже если блокнот попадет не в те руки, никто не узнает ничего важного.

Отметив новое действующее лицо – “Александра. Сильвер. Заноза” – Марк возвращается к списку членов встреченной им стаи. “Лора, Фианна, альфа. Джейн, Гласс, Годи. Даниэль, Сильвер, бета. Джошуа, Страйдер, крысы. Григор, Лорд, БСД”. Рядом с именами появляются еще несколько пометок и Марк, отложив блокнот, закладывает руки за голову и смотрит на потолок кабинета. Если его предположение верно хотя бы от части, то дело займет чуть дольше пары дней. Похоже, в Нью-Йорке придется задержаться надолго.

Марк вздыхает от этой мысли – он никогда не любил города именно за это. Из них невозможно сбежать. А он уже порядком скучает по Ванессе.


Кевин закрывает дверь небольшой квартиры, запирая несколько замков. Два из них – ритуальные. Теперь никто снаружи не сможет следить за происходящим внутри, пока не нарушит целостности помещения. А на этот случай во всех комнатах стоят датчики.

Эти меры предосторожности могут показаться чрезмерными в маленьком городке на севере Нью-Йорка, тем более в квартире “старшего консультанта по технической безопасности”. Даже если этот старший консультант является руководителем отдела. Но за годы участия в невидимой войне Кевин усвоил, что предосторожностей не бывает слишком много. Даже если сейчас кто-то будет считать тебя параноиком, однажды они окажутся не готовы к опасности, а ты встретишь ее во всеоружии.

Оборотень практически не думает обо всем этом, вешая куртку на вешалку и снимая пиджак. Подобные мысли давно его не беспокоят, как и мнение окружающих о нем. Прежде всего – выполнение задачи.

Он проходит в большую комнату, которая должна была быть гостиной по задумке проектировщика, но уже давно превратилась в рабочий кабинет. Свет загорается сам, едва Кевин переступает порог, следом оживает полдюжины экранов мониторов, начинает тихо гудеть черная стойка мейнфрейма, будто встречающая возвращение хозяина собака. Кевин даже невольно улыбается притаившейся в углу громаде. Он проходит к рабочему столу – правильнее сказать, терминалу – на ходу снимая наплечную кобуру. Вытаскивает обойму из пистолета, щелкает затвором и кладет оружие на невысокий стеклянный столик. Обойму с тускло блестящими сердечниками пуль оборотень прячет в карман брюк.

Офисное кресло скрипит дорогой кожей, когда Кевин садится в него. Вся мебель в квартире собрана по частям и куплена в разное время. Диван, который был здесь когда Кевин въехал. Сделанный на заказ компьютерный стол. Купленное со значительной скидкой дорогущее кресло. Журнальный столик, практически даром забранный на барахолке у здания колледжа. Возможно, стоило бы уделить больше внимания интерьеру дома, но Кевин редко бывает здесь, а когда бывает, проводит почти все время за терминалом, так что остальной квартиры и вовсе могло не быть.

Один из мониторов вспыхивает индикатором входящего сообщения. Остальные показывают полдюжины разных точек по всему протекторату, но сейчас Кевин смотрит только на маленький экран с окошком самописного мессенджера.

TK098CGM-03: Ты сильно рисковал в катакомбах.

Кевин смотрит на строку, отправленную несколько часов назад, когда он еще бежал со стаей по лунному мосту из Нью-Йорка в Длань Гайи. Такая осведомленность пугает.

o-micron: откуда ты знаешь?

TK098CGM-03: Вы наделали слишком много шума. Это ставит под угрозу наше дело.

o-micron: я все держу под контролем. Никто из септа не погиб.

Кевин колеблется секунду, и добавляет:

o-micron: пока.

TK098CGM-03: Я доверяю тебе, О-Малый. Не подведи меня. Продолжай выполнять задачу.

o-micron: я постоянно рядом. Не сомневайся во мне.

TK098CGM-03: Не давай мне поводов.

Окно мессенджера сворачивается, и Кевин с силой откидывается в кресле, едва не переворачивая его под тяжестью собственного веса. Оборотень злится от недоверия, злится от этих постоянных проверок… но они оправданы. Всегда оправданы.

Кевин поднимает глаза к потолку, где из самых разнообразный осколков стекла сложена неровная мозаика. Она выглядит калейдоскопом, из которого кто-то украл свет, оставив только безжизненные хрусталики стекла. Даже свет от мониторов сторонится стекла, как будто боится потеряться в нем.

- Ты моя единственная слабость, – вздыхает оборотень, – А слабости ведут к смерти.


В спрятанной за фальшстеной небольшой комнате царит хаос. Огромные диски Фарадея, из которых сложены три стены комнаты, продолжают медленно крутиться, наполняя колбы коллекторов новорожденным электричеством, но это единственное, что сейчас работает как задумано – замысловатая машина просто не может прекратить свою функцию. Все остальное отдано во власть беспорядка. Пол, на котором начерчены эзотерические формулы и схемы захвата электричества, завален бумагами, тряпками и просто мусором. Мониторы, подключенные к настоящей начинке, разбиты, и между дисков до сих пор бьется застывшее эхо крика боли ослепленного суперкомпьютера. Все лампы разбиты, и место ровного белого света заняла сумрачная темнота. Битое стекло хрустит под ногами при каждом шаге, оповещая хозяйку комнаты и незваном госте.

- Уходи, – голос Консуэлы звучит пусто и безжизненно.

На пороге стоит невысокий азиат с короткой стрижкой темных волос и солнцезащитными очками на носу. Он смотрит на лежащую позе эмбриона Консуэлу, которая даже не поворачивает головы в сторону стенного проема. Она знает кто стоит на пороге, никто другой просто не сможет сюда войти.

- Хватит, – говорит мужчина чуть более грубо, чем ему хотелось бы, – Ты собираешься лежать здесь до тех пор, пока Клеон не вернется? Думаешь, он обрадуется, увидев тебя такой?

- Я уже подвела его, Тони. Если он вернется, мое состояние не будет иметь никакого значения.

Азиат заходит в комнату и присаживается на корточки рядом с Консуэлой.

- Ты напрасно винишь себя, – его голос становится мягче, в нем просыпается забота. Тони кладет руку на плечо женщине, стараясь передать ей немного тепла, – Ты не имела отношения к тому, что произошло. Наоборот, ты спасла его. Ты провела нас туда и вывела оттуда. Если ты хочешь кого-то винить, вини этого предателя, Жосана.

Консуэло вздрагивает от прикосновения, но не отталкивает Тони. Некоторое время они проводят в молчании, пока Консуэла не находит в себе силы подняться с пола и сесть рядом с азиатом. Ее одежда порвана и испачкана грязью, на лице – следы потекшей от слез косметики.

- Как ты можешь оставаться спокоен? Ведь ты потерял там брата, – Консуэла не понимает, как болезненны ее слова, продолжая говорить, – Разве ты не думаешь, что мог бы быть там, мог бы все изменить. Спасти всех.

Она замолкает на секунду и добавляет:

- Я думаю об этом каждую секунду. У меня была одна миссия, одна задача: защищать Клеона. Оберегать его. Не дать ему погибнуть. И я не справилась. Теперь у меня нет ни Клеона, ни стаи, которая пошла за ним, тогда как я осталась здесь. Разве это можно простить? – Консуэла невольно повышает голос, едва не скрываясь на крик, – Почему я не была там с ним!? Почему я живу, а он замер между тем и этим светом? Почему там не было тебя, не было никого другого? Почему Хант начал действовать, только кода было уже слишком поздно?!

Женщина резко замолкает, жадно хватая ртом затхлый наэлектризованный воздух. Быстро отдышаться у нее не получается.

- Ты истекаешь болью и чужими словами, – неизвестно, каким образом Тони сохраняет спокойствие, – И это ослепляет тебя. Ты прекрасно знаешь, почему я не пошел, почему не пошла ты, почему не пошли все остальные Глассы города, и почему не должен был ходить Клеон. Но боль ослепляет тебя. Ты думаешь, что если бы послушала эту девчонку, было бы иначе, что-то изменилось бы. И это правда. Стало бы гораздо хуже.

Оба снова молчат некоторое время, после чего Тони продолжает говорить.

- Если бы мы оставили свои посты, бросили свои миссии и задачи, спустились бы в туннели Танцоров, то, во-первых, не нашли бы ничего там, а во-вторых, мы бы вернулись на пепелище. Наши дома, наши кинфолки, наши дела – все это обратилось бы в прах. Томас Джефферсон сказал, что цена свободы – вечная бдительность. Если мы оставим свою вахту хотя бы на день, то урон всему городу будет колоссальный.

- Иногда мне кажется, что из нас двоих ты – рагабаш, а я – ахрун, – Консуэла робко улыбается, но через секунду эта улыбка меркнет, – Ты прав во всем. Кроме того, что в этом нет моей вины. Я тем более не имела права отпускать его туда и уводить стаю с собой. Я виновна в том, что все они погибли…

Голос женщины дрожит, она сбивается со слов и Тони обнимает Консуэлу, давая ей уткнуться лицом себе в плечо, прежде чем она заплачет.

- Луна здесь совершенно не при чем, – говорит азиат, гладя подругу по волосам, – дело в боли, которую мы испытываем от потери близких. Она одна на всех.


Свет единственной настольной лампы не в состоянии пробиться через полог закрывающей комнату темноты. Длинные тени верным псом лежат у стола, тянутся от массивного кресла, повисают на плечах предстающих перед хозяином кабинета посетителей.

Саблезубая не обращает внимания на сгущающиеся тени, смотрит мимо тяжелых позолоченных канцелярских приборов на столе, мимо изящной прозрачной подставки, на которой покоится каплевидное лезвие клейва. Мутное серебро не отмечено ни единимым знаком, и издали смертоносный клинок походит на очень дорогое пресс-папье. Саблезубая смотрит мимо света лампы, мимо нескольких стоящих на столе телефонов, мимо кресла и мимо сидящего в кресле оборотня. Она смотрит сквозь все это, не моргая и не двигаясь, будто окружающего мира для нее не существует.

- Впредь я хочу получать сведения о том, что септ находится под угрозой атаки своевременно, – произносит Саблезубая. Несмотря на угрозу в словах, она говорит без нажима, будто кто-то вытянул из нее всю ярость.

- Впредь я хочу, чтобы вардер септа больше внимания уделял жизням членов септа, – голос Сорина Жосана походил на раскат грома высоко в горах. Тихий, далекий, опасный, – Это твоя единственная роль, Саблезубая. Ты Враг Вирма лишь во время мута, не более того.

Женщина молчит, продолжая смотреть мимо Сорина. Она так напряжена, что, кажется, скулы сжатых челюстей сейчас прорвут тонкую кожу щек.

- Ты потеряла одного оборотня безвозвратно и еще один скорее всего умрет. Если погибнет еще и Клеон Винстон, это не улучшит наших позиций ни в Нью-Йорке, ни в Вермонте. Весь этот поход – одна сплошная катастрофа.

Саблезубая молча слушает разнос Жосана, не реагируя на обвинения и укоры. Кажется, она пропускает половину слов мимо ушей, не уделяя речи Сорина никакого внимания.

- Это все? – Негромко спрашивает она, когда Сорин делает паузу, чтобы перевести дыхание.

- Нет, – рычит в ответ Жосан, но тут же давит в себе злость, – Но сейчас мне нечего больше сказать. Можешь идти. Мне нужно побыть одному.

Саблезубая кивает и впервые смотрит на Сорина с сочувствием и пониманием.

- Соболезную, – она все еще говорит негромко, но теперь она целиком здесь, в этой комнате, – Я знаю, что такое потерять щенков.

- Мы все платим за свои ошибки, – устало говорит Сорин, пытаясь скрыть за смирением боль, – Иногда эта плата бывает слишком высокой. Теперь иди. Мне действительно нужно побыть одному. Я свяжусь с тобой позже.

Жосан закрывает глаза и откидывает голову назад. Даже с закрытыми глазами он знает, что делает Саблезубая. Кивает, обозначая прощание. Смотрит на него еще мгновение, чтобы убедиться, что ей действительно стоит уйти. Сорин чувствует ее попытки разделить его боль, поддержать пусть даже без слов, но сейчас ему не нужна жалость. Жалость это слабость, и дочь Фенрира знает это лучше кого-либо еще. Жосан слышит удаляющиеся шаги вардера, щелчок поворачиваемой дверной ручки, едва различимый скрип двери и снова звук шагов – уже с той стороны закрытой двери.

- Трогательная сцена.

Раздавшийся из темноты женский голос заставляет Сорина открыть глаза. Девушка делает шаг вперед, обозначая свое присутствие в зале – свет едва касается бледного лица, очерченного темными кудрями волос.

- Я не в настроении для твоих колкостей, Синтакс, – Взгляд Сорина становится привычно жестким и по обыкновению требовательным. От печали в голосе нет и следа, – Ты слышала все. Саблезубая вернется в Нью-Йорк. Проследи за ней. Узнай почему. И не дай ей совершить какую-нибудь глупость. Септу нужен его вардер. Остальные распоряжения ты получишь на месте.

- Будет исполнено, – девушка едва не щелкает каблуками сапог, и тут же исчезает в темноте.

Сорин снова закрывает глаза и тяжело вздыхает. Шесть лет – малый срок. Период спокойствия закончился слишком быстро.


Оборотни Центрального Парка пытаются сохранять спокойствие и вести себя так, будто ничего не произошло. С наступлением темноты Спотлайт привычно вышел патрулировать парковые тропинки, со стороны озер доносятся крики шумной компании, собравшейся провести ночь у источника грез, а над шпилями метеорологической станции собираются грозовые духи. С виду может показаться, что парк живет привычной жизнью, но Ларисса слишком хорошо знает свой септ, чтобы поверить в обман. Старейшина знает, что этот маскарад в первую очередь для нее, что оборотни пытаются поднять ее дух, и она благодарна им за попытку. Но мать септа не может закрыться от своего детища. Она слышит тихий шепот всех теургов города, которые неустанно несут вахту над умирающим Клеоном и пришлым Дитем Гайи. Она чувствует беспокойство духов, гудящих от возбуждения, снующих по всему парку, пытающихся понять что происходит, испуганный и смятенных. Она ощущает пульсирующую боль каэрна и молчание Мыши. Она помнит свои собственные чувства – ускользающую сквозь руки силу каэрна, рассыпающийся на глазах шар силы, меркнущий свет и пустоту там, где еще секунду назад билось сердце парка. Самое главное, она понимает свою слабость и бессилие сделать что-либо.

Ларисса сидит на вершине крысиного камня, так и не удосужившись сменить форму с момента ритуала. Она так редко обращалась во что-то корме хомида, что теперь как будто не помнит как это делается. Шерсть, и без того не лоснящаяся здоровьем, изрядно побелела, а огромные когтистые пальцы отчетливо подрагивают. Ларисса благодарна не только за попытку оборотней поднять ей настроение, но и за то, что никто не пытается утешить ее. Последнее, что ей сейчас нужно, это чье-то общество. Никто не должен видеть оборотня в таком состоянии – постаревшего, подавленного, разбитого, практически сломленного. Тем более, старейшину септа.

- Неужели, это конец? – Негромко произносит Ларисса, раздумывая о своем прошлом. Она была Матерью септа почти двадцать лет. Неплохой срок для практически безнадежного дела. Она всегда считала, что хорошо справляется. Видимо, недостаточно хорошо…

Все дальше погружаясь в омут воспоминаний и сомнений, Ларисса опускает голову и меланхолично наблюдает за снующими в траве мышами. Ее образ вздрагивает и идет рябью, а затем зеленоватыми помехами покрывается и вся картинка, передаваемая из септа. Видение тускнеет и растворяется в мутном стекле зеркала, перед которым стоит высокая женщина в накидке из серебристого меха с собранными в тугую косу темными волосами. Полностью черные глаза без единого белого пятнышка обжигают льдом, а лицо женщины выглядит непроницаемой кожаной маской.

- Все идет по плану, леди Айфе, – произносит женщна, обращаясь к отражению в зеркале.

Отражение – рыжеволосая девушка в вороненом доспехе – улыбается и это невольно заставляет улыбнуться и черноглазую.

- Нью-Йорк падет, моя госпожа, – в голосе женщины ломается лед, она впервые за долгое время по-настоящему чувствует, – Очень скоро.

Previously on Storm of the Century

Storm of the Century Smirnov Smirnov